мебельный салон шкафы купе Получи 50$ за регистрацию, увеличь посещаемость своего сайта на 70% - 150% и заработай денег!

Автор

Это был жаркий, знойный летний день. Солнце стояло в зените и выглядело раскалённой дырой на выцветшей до горизонта скатерти неба. Раскалённый воздух стелился над землёй и был таким вязким, что, казалось, оказывал сопротивление любому движению и настолько затруднял дыхание, что было явственное ощущение глотания необходимого для жизнедеятельности кислорода.

От разогретого полотна асфальта поднималось плотное марево. Оно превращало чёткие очертания всего, что попадало на глаза, в нечто расплывчатое и фантастичное в своей зыбучести. Было неуходящее навязчивое чувство, будто ты попал в царство миражей, в фата моргану. Жара была просто осязаемой и воздух напоминал не желе, нет, но довольно густой кисель, который распространял запахи железной окалины, горячего битума, перегретого бетона и всего прочего, что только может раскалиться под таким палящим солнцем.

Всё казалось странным, аляповатым и даже ненужным. Те, кто не знал, где можно спрятаться от солнца в это время дня, кроме как в парке, или просто случайные прохожие, могли видеть странного вида человека. Хотя нет, не вида, поведения. Вида, как раз, он был вполне обычного. Белая безрукавка, наглаженные брюки и туфли, подобранные со вкусом в тон остальной одежды, ничем не выделяли его из толпы изнывающих от жары людей. Телом этот прохожий был мускулист, возрастом склонялся годам к сорока, а головой имел пару залысин, которые, кстати сказать, совсем не нарушали его внешности, а даже как-то органично в неё вписывались. Что-то было в нём от располневшего и слегка обрюзгшего Харрисона Форда, но всё такого же обаятельного, элегантного и мужественного в лице.

Казалось бы, что "мускулистый" и "обрюзгший" - понятия несовместимые, но факт остаётся фактом, он был именно таким. Некогда мускулистый, а теперь обладающий спортивным выпуклым животиком начинающего любителя пива и легкой жировой прослойкой на всех мышечных тканях. Но тем не менее прежнюю атлетичность фигуры было просто угадать в его облике. А всё потому, что, пожалуй, жирок только сгладил рельефность мускулатуры, вместе с тем увеличивая её кажущийся объём. Объединялись в его облике некая рыхлость форм и ощущение того, что ткни в него пальцем - и ты почувствуешь упругую плоть. Плоть, которая, не обладая достаточной рельефностью, тем не менее имеет необходимый для своего обладателя запас силы и энергии, что выражалось в упругой походке и всеобщей живости телодвижений.

Весь этот довольно обычный вид портила только бледность кожи, столь не характерная для человека подобной внешности в середине июля. Кожа была бледна до неестественности. Будто бы он просидел всю жизнь в кабинете при искусственном освещении или, того хуже, отшельничествовал в пещере, куда не проникает ни лучика солнца. Неживая какая-то была у него кожа.

Поведение этого человека было столь неординарно, что вокруг не было никого, кто бы не обратил на него своего внимания. Этот привлёкший наше внимание индивидуум шёл, не разбирая дороги, широко размахивая руками по сторонам и периодически складывая их в незатейливые и порой даже неприличные жесты. Вся эта пантомима сопровождалась отсутствующим взглядом, устремлённым в никуда, и тирадой следующего смысла, что он не пацан какой-нибудь, с которого можно прилюдно снять штаны и выпороть, что если уж нельзя доказательно опровергнуть его предположения, то и не надо тем паче строить эти опровержения, ударяясь в области психологии и ссылаться на истории душевнобольных. А когда говоришь им о Достоевском и Гоголе, они отвечают: "Что вы, да ведь они гении!"


я им не гений? Я им дерьмо собачье? Что это они вздумали, что я позволю собой задницу утереть? Нет уж! Не выйдет, господа хорошие! Не выйдет! Что бы вы там ни думали, а дело это я сделаю. Оно станет делом всей моей жизни. И вы поймёте, что всякого, кто мыслит не так, как все, не стоит обзывать неучем, бездарем и просто психом. Вы у меня получите, "... не заслуживает внимания в связи с лженаучностью исходных посылок." Самое смешное в том, что если вам предлагают решение проблемы, над которой вы бьётесь вот уже несколько лет, и это решение столь просто, и так легко проверяется его действенность, то вы меняетесь в лице и боитесь признать его. Ведь как же! Кто-то сделал то, до чего вы не додумались. Да вам в жизни до этого не додуматься. А признать верность решения нельзя. Это было бы признанием того, что сами-то вы бесталанные бездари и занимаетесь не своим делом. И только губите науку в государстве российском".

оже мне "учёные мужи". Да если вы не в состоянии понять идею, вам предложенную, так имейте мужество признаться в этом. А то вы полностью погрязли в ваших собственных стереотипах. Они уже управляют вами. И вы уже не учёные. Учёные - это те, кто способен мыслить по-новому и нешаблонно, это те, кто генерирует идеи пусть на первый взгляд и сумасшедшие, но действенные. Действенные! А вы... вы консерваторы от науки! Такие как вы только и могут устанавливать правила, что "мы де проекты вечных двигателей не рассматриваем". А вдруг в этом проекте есть что-нибудь ценное, какая-то крупица, на весь этот проект? И пусть всё остальное полный хлам. Так вы должны найти эту крупицу, отряхнуть с неё пыль, обмыть и представить в свет сияющую жемчужину. Нет, вы просто бросите этот проект в мусорный ящик, потому что заранее знаете, что ничего ценного в нём содержаться не может, и никогда об этом проекте впоследствии и не вспомните."

всё потому, что вы не научены мыслить самостоятельно. Школу для вас выбирали родители. В науку вы пошли тоже из-за родителей. Они ведь не могли представить вас в грязной робе где-нибудь на заводе. А так как вы ни черта не делали сами, то вас начали взращивать, лелеять и ценить. А потом вы поняли, что это же здорово. Можно расти на чужих плечах, ставя себя в соавторы и делая диссертации на чужих работах. Не напрягаясь. Тебя ведь берегут, холят и лелеют. И вы... вы сразу загордились и возомнили о себе невесть что. Бездарность - это же здорово. Она не только сама ничего не сделает, так и другим не даст: не позволит. Не позволит никому через себя перепрыгнуть. Достанет тебя в полёте и так шибанёт о землю - век помнить будешь. И не потянет тебя более на подобное самоуправство. И ладно, если просто шибанёт. А то и с дерьмом смешает, да так умело, что не отмыться тебе во веки вечные. И помнить тебя будут, как выскочку, который в порыве достижения личной известности хотел опозорить всю нашу науку. Нобелевку захотелось? И на тебе нобелевку - мордой об землю. Прославиться хочешь? На тебе славу - и ты уже по уши в дерьме. И уже не замечаешь, как сам туда всё глубже залезаешь, лишь бы не видеть этих самовлюбленных рож. Нет, от меня вы в жизни такого не дождётесь. Я вас поставлю перед фактом, и никакие постановления вам не помогут. Придётся признать. Так то, господа хорошие. Уроды генетические. Срань господня."

спомните, какими вы были в 20 лет. Вы не были бездарями и пустозвонами. Вам хотелось на своих плечах, своими руками поднять нашу науку так высоко, чтоб у проклятых буржуинов шапки с голов послетали, когда бы они пытались посмотреть в эту высь. А что потом случилось? Вы поняли, что легче жить, когда всё делают и решают за вас? Да, легче. Но интереснее ли? "А зачем нам интерес?"- отвечаете вы. И вообще не понимаете вопроса. Для вас словосочетания "интересная работа" и "любимая работа" - это просто трёп жалких людишек, на которых вы стоите. Вспомните в себе человека! Да где уж там. Человек в вас превратился в говорящую обезьяну, наполненную немыслимо сложными инстинктами и рефлексами. Вы полностью уподобили себя человеку "а-ля Фрейд". Человеку, за которого всё решают его инстинкты размножения. И пересилить их может только самый дремучий инстинкт, инстинкт самосохранения. О да! Он в вас отработан до немыслимых, по точности и быстроте, реакций. Да с животным вас сравнивать - много для вас чести! Вы просто машины, которые честно, без проявления каких-либо эмоций, отрабатывают свой хлеб, выполняя несколько заложенных функций. И всегда-то вы готовы сослаться на то, что "я-то тут причем, что запрограммировали, то и получите". И здесь вы правы. Но хоть в самом малом честь свою собственную надо же блюсти."

И далее в том же роде. Всё время возвращаясь к уже сказанному, перескакивая с темы на тему, как заезженная пластинка, шёл он, взрезая собой осязаемый зной июльского дня. Шёл он, поселяя в сердцах слышавших его людей, необъяснимую безысходную тоску и печаль. И погода услышала его душевное состояние, и не далее, чем через полчаса, набежал ветер, принёсший с собой холод и грозовые тучи. И начался ливень. И шёл этот ливень, не прекращаясь ни на секунду и не ослабляя своего напора, два дня.


Так наш незнакомец врезался в события этого дня, оставляя недоумение и усмешки на лицах прохожих, которые, наверно, на следующий же день забыли о нём и не вспомнят до конца дней своих, ибо кому какое дело до городского сумашедшего. Не твои это неприятности - и слава богу.


А человек этот оказался Антоном Вячеславовичем, дядькой одного из наших героев. И привело его в такое состояние ни что иное, как его выступление на учёном совете с целью получения финансирования под некоторые идеи. Ну, не то, чтобы само выступление, сколько реакция совета. О ней вы можете догадаться из того, что он говорил, проходя по парку и ввергая случайных прохожих в смущение. На этом выступлении он выдвигал тезисы, что можно в короткие сроки добиться направленных мутаций абсолютно любых биологических видов, при использовании специально им разработанной программы и применении радиоактивных веществ.

Да, догадаться о реакции учёного совета на эти тезисы несложно. Одно удивляет, как этот человек сдержался и не сказал всё, что мы с вами слышали, в лицо тем людям, которые порушили все его планы на долгие годы.

Но есть вещи, которые могут в какой-то мере, правда, очень малой, оправдать такое решение учёного совета. А суть в том, что Антон Вячеславович до сих пор был известен как учёный, работающий в области цитологии, и даже в своё время удачно защитил кандидатскую диссертацию, и даже в недалёком будущем от него ожидали, что он станет доктором соответствующих наук. Он был не то чтобы широко, но достаточно известен в своей среде. Проводил исследования, публиковал статьи, ездил на конференции...

Столь странное изменение направления его деятельности, конечно же, могло породить некую отрицательную реакцию, но не в такой же форме. Ведь имелись в докладе разделы, целиком посвящённые связям прежней исследовательской работы и нынешних планов. Все речи "учёных мужей" были оформлены скорее импульсивными и даже оскорбительными высказываниями, чем разумно обоснованными и доказательными замечаниями.

Может, не смогли они всерьёз воспринять возможность добиться в короткие сроки направленной мутации организмов абсолютно любых живых видов. Может, казалась им абсурдной идея применения для этого радиоактивных веществ. Может, они действительно испугались, что нечто подобное реально воплотить в жизнь...

Но факт остаётся фактом. Проект был не просто закрыт, но зарезан. Загублен на корню.


После всего происшедшего он и забрался в глухомань-не глухомань, но в дебри отстоящие на пятнадцать километров от ближайшего населённого пункта, где отстроил себе дом и прочие хозяйственные постройки. Стал жить натуральным хозяйством и воплощать в жизнь свои никем не понятые планы. Будучи спортсменом в душе, он периодически (раз в неделю) добегал до города и бросал свои письма в почтовый ящик, закупал необходимое продовольствие и возвращался обратно.

Задумка с письмами, а именно с такой периодичностью и регулярностью их отправки, была рассчитана на то, что максимум через месяц его молчания за ним отправятся и тело предадут земле. Ведь спортсмен спортсменом, а сколько случаев известно об их преждевременной кончине. Да мало ли что может случиться в лесу. Кроме того, он находил, что не быть похороненым обычным порядком - это довольно пошло и вульгарно. Письма у него служили как бы сигналом: "Всё в порядке". А ещё они давали этому, в общем-то, очень общительному человеку, находящемуся в самоизгнании, некоторое впечатление об общении с людьми, пусть и без обратной связи.

Иногда он позволял себе выбраться из своего логова и навестить родственников. Это обычно случалось по дням их рождения или каким-то праздникам. Но все эти визиты длились не более суток, ибо "эксперимент не позволяет отлучаться надолго и оставлять его без присмотра". Все родственники были заинтригованы этим экспериментом и, пользуясь такими визитами, постоянно расспрашивали Антона Вячеславовича. На что он всегда отвечал: "Придёт время - узнаете", - и глубокомысленно ухмылялся.

Быть может, на такую секретность у него были свои особые причины. Всё может быть. Но однажды он проговорился, что тайна сия, вероятно, навсегда останется тайной, что не позволит он ей дойти до людей, что не доросло ещё человечество до возможности жить с такими знаниями. "Поэтому, - говорил он, - не стоит говорить об этом сейчас, когда ещё ничего не сделано и никакие поставленные цели не достигнуты."

Иногда, посещая родственников и отвечая на подобные расспросы, он говорил, что всё путём; всё идёт по плану, по заранее планомерно распланированному плану; все исследования проводятся своевременно и, как правило, заканчиваются полным успехом. Подобная тирада как бы отнимала у него всё его веселье и жизнерадостность. По окончании её он уже почему-то совсем уныло шутил:

- "Как правило" следует понимать в следующем контексте: "Топор, как правило, тонет".

И то ли эта попытка сострить отнимала у него последние силы, то ли всё было не настолько хорошо и гладко, как говорилось, но после неё он всегда впадал в некую прострацию минут на 10 - 15. Так и сидел или стоял (всё зависит от того, в каком положении его застала эта фраза), ничего не видя и не слыша, и не реагируя на внешние раздражители, уставившись в далёкое никуда своими пустыми голубыми глазами.

Обычно в его глазах светились искры веселья и оптимизма. Его глаза жили своей какой-то особенной жизнью. Они сияли знанием и мудростью, они звали за собой, они толкали вас совершать безумные поступки (в хорошем смысле этого словосочетания), они заставляли вас жить, дышать полной грудью и вселяли в вас неистребимое ощущение радости жизни. И поэтому, когда раньше кто-нибудь заглядывал в его одухотворённые глаза, то видел там сияние голубого глубокого неба и искорки звёзд, черпал в их бездонном колодце живительную влагу веры в человеческие возможности. Сейчас же такой поступок не сулил ничего хорошего. Всякий, кто заглянул в его пустые, бездонные, как колодец в безлунную ночь, глаза, поражённый уходил в сторонку и никому не говорил, что он увидел в них.

Но проходили эти 10 - 15 минут, и, встряхнувшись и освободившись от оцепенения, он выбирался из этого своего специфического состояния.

И продолжались шутки, и продожалось веселье, и возобновлялись прерванные разговоры.

Но оставалось в доме ощущение неловкости за произошедшее. И не было уже прежней непосредственности в беседах, просто каждый считал себя должным что-то сказать. И воспринималось всё с неким довеском надуманности, который с лихвой забивал все попытки восстановить непосредственность общения.

Вскоре, испытав несколько раз подобную неловкость, сторона, принимающая в гости Антона Вячеславовича, научилась избегать скользких вопросов. И празднования не прерывались более подобными эксцессами и проходили надлежащим образом: шумно, весело и по-настоящему празднично.


Никто не то что не знал, а даже и не подозревал о его идеях, из-за которых он, в сущности, и удалился в это самоизгнание. Хотя с его точки зрения, и это он неоднократно повторял, имело место не самоизгнание, а изгнание всех и вся из его жизни, в которой место оставалось только эксперименту, родственникам и святым для него дням, которые в миру называют праздниками. Он отмечал далеко не все праздники, которые принято отмечать в цивилизованном обществе. Было настоящих праздников в его понимании, всего два или три. И вот их-то он отмечал всегда, где бы ни был и в каком бы состоянии не пребывал.


Порой он называл себя "современным графом Монте-Кристо", и тогда мурашки пробегали по спине всех присутствующих. Возможно, что из-за того тона, с которым эта фраза произносилась.

Однажды он расщедрился и пояснил это своё сравнение.

- Граф Монте-Кристо, - разъяснял он, - волею судеб получил огромное богатство. Построил на нём свою известность и влиял в меру своих возможностей (а они у него были просто огромные) на судьбы людей и состояние общества. Также он успевал портить жизнь тем, кто упёк его в тюрьму. Он всю свою жизнь направил на то, чтобы испортить жизнь своим врагам. Он стал машиной для мщения. Всё, чего он достиг, а это знания, жизненный опыт и несметное богатство, он направлял при помощи ненависти. Не слепой, нет! Все его действия были чётко и хладнокровно рассчитаны.

- В какой-то мере он должен благодарить своих врагов за то, что он получил благодаря свому тюремному заключению. Но нет, он выбрал путь мщения. А можно было направить свои знания и богатство на благо людей. Забыть про врагов и просто творить добро, не осуществляя планов мести.

- Я тоже сделал в этой жизни шаг, из-за которого вся дальнейшая моя судьба пошла таким путём... За месяц до данного происшествия я даже и не подозревал, что такое может случиться. Из-за него я стал жить так, как живу сейчас. Вначале мною руководила слепая ненависть. Но пришло время, и я осознал, что нельзя действовать, воплощать в жизнь некие планы, руководствуясь ненавистью. Она плохой помощник. С ней в телеге далеко не уедешь.

- А то, что я сравниваю себя с графом... Так это просто... Нет, всё не так просто. Но основная суть или мысль этого сравнения кроется в том, что я, как и он, смог полностью распорядиться своими богатствами, а у меня это только знание, других богатств у меня сроду не было, только после некоторой неприятности, жизненного казуса.

- Но разница между нами ещё более чем огромна. Он так и не отказался от планов мщения. Я же забросил свою ненависть далеко в кювет, уронил планы мести в глубокую пропасть и теперь просто в одиночестве делаю то, что хотел сделать при помощи людей, которые не захотели мне помочь. Встреть я сейчас этих людей, только поблагодарю за то, что они сделали. Они совершили то, что должны были совершить, и нельзя их за это винить. И, может, то, что всё происходит именно так, а не иначе, - к лучшему. Конечно, никто не поможет, но никто и не помешает. Всё, что ты делаешь, делаешь именно ты, и некого винить в случае неудачи. Виновник налицо. И время, которое могло бы уйти на поиски провинившегося, идёт на исправление ошибок, латание дыр и заделывание пробоин. Когда ты один - это плохо, но есть в этом какая-то своя неповторимая прелесть. Такие дела... А граф... граф просто несчастный, слабый сильный человек. Бедный богатый граф! - тут он громко рассмеялся и никогда более не возвращался к этому сравнению. И это был единственный раз, когда он сам, без наводящих вопросов, приоткрыл занавес над тайной своей нынешней жизни.


Это отшельничество вызывало множество вопросов, на некоторые из коих ещё можно было найти самостоятельно логичное объяснение, другие же обрастали целыми кустами невероятных ответов. Например, объяснить, как этот мужчина в довольно короткий срок приобрел рельефную мускулатуру и южный загар, было относительно легко, а вот объяснить, где он достал денег на постройку дома, на снаряжение и оборудование своего чудо-спортзала, никому не удавалось. Хотя, правдивости ради, отметим, что он всегда заявлял, что его оклада (а вы сами знаете, какие сейчас в науке оклады) при его же экономии ему хватит на полгода. Все думали, что он бахвалится. Но сейчас приходится признать, что это вполне могло быть правдой, и, как бы зная свое будущее, он заранее копил средства на чёрный день, который наступил для него 12 июля, в самый разгар его как научной, так и просто человеческой зрелости. А может, имел он странные и скрываемые от всех приработки. Знать это нам не дано. Денежные темы он всегда с потрясающим умением переводил на нечто более для него безобидное или вовсе на какие-то проблемы своего собеседника.

Но его собственное сравнение себя с графом только подзадоривало даже самых нелюбопытных родственников к попыткам расколоть эту загадку. Но орешек данного знания оказался им не по зубам.

Вымысел громоздился на вымысел, выдумка на выдумку. Малейшие детали обрастали таким набором всевозможных слухов, домыслов и соображений, что правда тонула в них, словно пудовая гиря в болоте. Первое время для всех родственников Антона Вячеславовича рассуждение о переменах в его жизни и всех сопутствующих этому изменениях было любимым времяпрепровождением. Но все их измышления в конце-концов упирались в такие фантастичные предположения, что вскоре пришло понимание бесполезности этого занятия. А ещё позже появилась привычка к новому образу жизни странного родственника. Всё произошедшее и всё происходящее стало восприниматься как должное.


К работе Антон Вячеславович относился с любовью. Был энтузиастом и романтиком. Всегда, когда пытались оставить его в гостях подольше, он напирал на отсутствие в хозяевах и гостях, если те подключались к этим бесплодным попыткам, именно этих качеств. Работа была для него абсолютно всем. Он погружался в неё с головой и уже не видел и не слышал ничего вокруг. Любимой его присказкой была: "Лучший отдых - перемена работы". На взгляд постороннего человека, эта перемена работы представляла лишь изменение угла подхода к роду деятельности, если прежние пути заводили в тупик и не давали результатов.

Он постоянно делал несколько дел. И не то чтобы он разбрасывался, но просто не мог иначе. И дела эти могли быть или довольно разнообразны или же абсолютно однородны. Он мог читать шесть книг одновременно. Мастерить сразу несколько необходимых в хозяйстве вещиц. "Одновременно" и "сразу" вовсе не означает, что делалось всё это действительно одновременно и сразу. На самом деле он, не бросая чего-то одного, принимался за другое, постоянно переключаясь между этими занятиями и осуществляя их практически одновременно. Вот это он и называл отдыхом.

Когда его обвиняли в том, что он, ведя подобным образом свои дела, не доведёт их никогда до победного конца, он отвечал: "Одно другому не мешает". И в самом деле, всё, что он делал, делалось со знанием дела.

а себя работаем, а не на дядю", - любил говаривать он иногда.

В любое занятие он погружался с головой и во все свои поделки вкладывал частицу самого себя. Он чувствовал вещи, и они слушались его. И, как однажды было подмечено, чем больше дел он делал одновременно, тем более одухотворенными выходили они из-под его рук.

Часто он мог быть поглощён каким-либо делом настолько, что не видел и не слышал ничего вокруг. И пока не закончит своего занятия, внешний мир для него вообще не существует. Сколько раз бывало: убежит из-за стола в самый разгар праздненства в другую комнату и пишет что-то на листах своего блокнота, с которым нигде и никогда не расстаётся. Подойдут к нему и давай распекать за несознательное поведение, а он - ноль внимания. Только когда закончит своё дело, поднимет голову и, довольный собой, переспросит: "А о чём, собственно, речь?" Непосредственный такой и простой! И приходилось мириться с этими его недостатками. А что поделаешь? Кто из нас не без греха?..

Он не признавал выходных и отпусков. Но любил перемену мест. Обожал путешествовать и самолично пешком обошёл все окрестности и достопримечательности города. Но также любил и съездить, реже слетать, дабы повидать бескрайние просторы нашей обширной Родины.


Для него ничего не стоило, как уже говорилось, во время весёлого застолья вдруг выйти из-за стола, уйти в другую комнату и засесть писать свежую и неожиданную идею, только что пришедшую к нему в голову. Он записывал буквально все идеи. Не пропускал ни одной. В связи с этим он говорил, что даже если одна идея из ста действительно верная, то таковой она является лишь потому, что остальные 99 ложны. И не будь они ложны, эта сотая мысль всё-равно стоила бы их всех вместе взятых, благодаря своей простоте и изящности. Он признавал только изящные решения.

Как-то раз он даже сравнил себя с художником, который плетёт чудный узор из своей мысли. Он говорил по этому поводу:

- Посмотрите вокруг. Как прекрасен этот мир! Каждая деталь неповторима и своеобразна! Например, другой такой же ветки сирени вы не сыщете нигде в мире! Все наполнено гармонией и изяществом! Так почему наука - средство познания природы - должна быть суха и некрасива? Изящное решение - единственно верное решение! Вы смотрите на спираль дезоксирибонуклеиновой кислоты и понимаете: "Да, именно так выглядит ДНК!" Вглядываетесь в какое-нибудь уравнение математической физики и осознаете его красоты. Вы смотрите на ёжика и не думаете с умилением: "Вот ты какой, северный олень!"

- Самое простое является наиболее сложным, а казавшееся сложным на поверку оказывается наиболее простым. И в этом вся красота природы. В этом задача истинного мастера, будь то служитель муз или учёный, - познать эту красоту, донести ее до других. Объединить сложное и простое, найти точки соприкосновения бесконечно большого и бесконечно малого. Встать на пересечении параллельных прямых и возвестить об этом миру.

На эту тему он мог говорить часами. Приводил примеры из жизни учёных. Вспоминал Менделеева и Кекуле, Ломоносова и Ньютона. И сетовал, что далеко не все понимают, что наука, на самом-то деле, - это более художественное творчество, чем, например, живопись.

- Что живопись! Нарисовал, вложил душу. Твою картину покупают и вешают на стену. И видят-то её всего несколько человек, да и те не понимают, что ты хотел в ней высказать. И всё. А наука! Никто ведь не обходится в жизни без закона всемирного тяготения. Велик Ньютон! Может, и не знают, но ведь не обходятся! И описать это столь кратко и чётко, изящно и полно... Для этого воистину надо родиться Исааком Ньютоном. А для того, чтобы приснилась периодическая система элементов, надо родиться Дмитрием Ивановичем Менделеевым. А чтобы написать "Сказку о царе Салтане" надо всего лишь иметь бабушкой Арину Родионовну. Шучу-шучу. Пушкин в поэзии - это всё равно, что Эйнштейн в физике, Менделеев в химии, Дарвин в биологии, Кант в философии.

- Читал в свое время Канта. В "Метафизике нравов" у него написано, цитирую по памяти: "Развитие естественных сил (духовных, душевных и телесных), как средство для всяческих возможных целей есть долг человека перед самим собой. Человек (как разумное существо) сам обязан не оставлять неиспользованными и не давать как бы покрываться ржавчиной своим природным задаткам и способностям, которые могут быть когда-нибудь использованы его разумом." Да за эти золотые слова я готов простить ему всё его прочее словоблудие. Ведь если честно, то кроме этих слов не то что ничего больше не помню, так и вовсе ничего не понял. Вот такие пироги. Странен мир. Еще более странен человек, в нём обитающий.


Да, действительно, Антон Вячеславович был довольно странной личностью.

Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лёд и пламень...

Но сошлись не Ленский с Онегиным, а столь неоднородные и подобные этим стихиям типы поведения, характерные особенности и эмоции в этом человеке. То это был педант до мозга костей, то всё вдруг у него пускалось на самотёк, то становился он весел и буйн, а то угрюм и неприветлив.

Но в одном он не менялся. Ежедневно он вёл дневники. В них записывал всё, начиная со времени, когда проснулся, погоды и заканчивая ходом эксперимента. Эксперимент описывался скурпулезно, до мельчайших подробностей, вплоть до личных субъективных впечатлений. В этих дневниках обсуждались и предлагались идеи, рождались и умирали новые проекты. В них жила Вселенная, имя которой Человек.


Глава 1 // Вернуться в архив // Глава 3
[Главная страница] [Биография] [Библиография] [Критика] [Почта] [Гостевая книга]

Copyright © Андрей Стрельцов 1999